Господин Президент! Коллеги!
Во-первых, для меня было большой честью составлять часть этого коллектива и в меру возможностей и знаний внести свой вклад в работу Совета целиком, но в первую очередь в работу рабочих групп по противодействию коррупции, правовой реформе и расследованию резонансных дел.
То, что мы сделали – на диске, можно читать, перечитывать, изучать.
Там и блестящие материалы по рейдерским захватам, по банковскому рейдерству руководителя нашей рабочей группы по антикоррупции Кирилла Кабанова, там и материалы по делу Магнитского, над которыми мы с Тамарой Георгиевной Морщаковой и Марой Федоровной Поляковой днями и ночами работали, многие другие материалы. Поэтому я про них ничего говорить не буду, а остановлюсь на том, чего нет на диске из сделанного и несделанного.
В первую очередь я хочу сказать Вам, Дмитрий Анатольевич, большое спасибо за законодательство по противодействию коррупции, которое было принято в России с 2008 года. И мое личное спасибо за Закон о праве граждан на доступ к информации о деятельности органов государственной власти и доступ к судебной информации, потому что практически ничего из того, что сейчас является механизмами общественного антикоррупционого контроля не было бы возможно, если бы не было этих законов.
Мы восемь лет с проектами этих законов мыкались по всяким кабинетам и аппаратам, и ничего не происходило. И конечно, то, что в 2009 году в первом пакете антикоррупционного законодательства оно у нас появилось, серьезно сдвинуло ситуацию с мертвой точки. Однако я должна сказать о том, что правоприменение при всем при этом оставляло желать лучшего и выполнить свои обещания, которые я дала Вам в Нальчике по поводу антикоррупциного анализа того, что происходит в полиции, антикоррупционной экспертизе и так далее.
Конечно, к сожалению, мы все вынуждены признать, что те меры, которые мы предлагали и Вы предлагали (я замечу, например, "горячая линия", которая должна быть для сообщений о преступлениях полиции, о коррупционном вымогательстве со стороны полиции), так и не реализованы. По-прежнему нам сообщают, что Минсвязи беседует с МВД, но не до чего особо добеседоваться никак не могут. А это бы могло серьезно изменить ситуацию, которая сейчас складывается. Это первая проблема.
Проблема с непрозрачностью системы аттестации, о которой много говорили, и вообще с непрозрачностью наших взаимоотношений с многочисленными правоохранительными органами в ходе проведения реформы. По-прежнему, есть серьезные в плане прозрачности вопросы к закупкам в системе МВД, несмотря на проведенную реформу, и это признают даже в самом Министерстве.
И, конечно, я не могу не остановиться на совершенно неадекватном реагировании на наши всевозможные антикоррупционные экспертизы и заявления, включая экспертизу по делу Магнитского, потому что ведь дело не только в ней. Дело в том, что параллельно с расследованием дела Магнитского и, как нам казалось, изучением экспертизы разворачиваются схожие дела. Параллельно расследуются дела с такими же незаконными возвратами НДС соседними подразделениями. Но такое впечатление, что никто не видит, что фигурируют одни и те же люди. В данном случае, когда мы говорим о резонансных делах, мы имеем в виду прецедентные дела, где фигурирует абсолютно одна и та же сюжетная линия. При этом нам все говорят: "Нет, это отдельные дела, а сюжетная линия, связанная с Магнитским, – это что-то другое".
Конечно, нам не удалось серьезно потеснить силовую коррупцию в последнее время. Силовая коррупция продолжает, в общем, серьезно вредить как общей атмосфере верховенства закона, так и в целом развитию нашей страны.
Но есть и хорошие новости. Я должна сказать, что у нас действительно сложилось какое-то подобие понимания, особенно в последние месяцы, с МВД и ГУВД Москвы. Как Вы знаете, в прошлое воскресенье мы попытались реализовать гражданскими силами ту норму Закона "О полиции", которую Вы внесли по предложению гражданского общества, это ношение бейджа. Помните, Вы говорили о том, что обязательно убрать анонимность, имя, фамилия сделают невозможным для полицейского вымогать деньги у людей.
И надо сказать, почти два года после принятия закона, мы бегали за МВД с вопросами, а когда же будут бейджи? И все время находилась куча причин, по которым эти бейджи носить невозможно: то у них денег нет, то форму не утвердили. И мы объявили день проверки документов в прошлое воскресенье. И Вы знаете (правда, мы согласовали, мы говорили с Бирюковым), вдруг и деньги появились, и модель согласовали буквально за один день, с 11-го по 22-е апреля у всех обнаружились бейджи. Мы во всей Москве, проверив порядка 300 полицейских, всего у 20 не обнаружились бейджи, и это в основном были офицеры, которые считают, что им носить не надо. Мы соответственно в прокуратуру отправили те открытки, которые мы подготовили, и я Вам должна сказать, это прямое действие гражданского общества, когда замминистра не мог никак нам ответить, куда делись бейджи, оно у меня, честно говоря, оставляет надежду на то, что мы что-то все-таки можем.
И второе. Я очень внимательно изучила поручение президента Правительству в плане противодействия коррупции, которое было принято по результатам заседания "Открытого правительства". Там очень короткая строчка и что-нибудь придумать про бытовую коррупцию. Она там самая коротенькая. Разработать комплекс мер по противодействию бытовой коррупции. Это связано и с темой полиции. Мы будем серьезно работать, это я Вам обещаю. Это то, чем мы занимаемся сейчас – это создание законодательства о защите заявителя о коррупции и иных неправовых действий. Это то самое знаменитое whistleblower protection, обязательство принять законодательство о котором Вы подписали в рамках "большой двадцатки". Насколько я знаю, к декабрю 2012 года такое законодательство должно быть принято.
Дело в том, что у нас серьезно можно улучшить ситуацию с бытовой низовой коррупцией, если люди перестанут бояться заявлять. По нашей просьбе МВД подготовило доклад о том, как часто заявители о коррупции становятся жертвами репрессий после того, как заявляют о коррупции и дела расследуются. Это чудовищный доклад, когда у людей после того, как они заявили, после того, как коррупционера даже расследовали и осудили, коллеги этого коррупционера отнимают у людей бизнес или делают их жизнь невыносимой. Соответственно, нормы права по защите заявителя о коррупции могут серьезно сдвинуть дело с мертвой точки в области противодействия бытовой коррупции.
Вторая проблема, с которой мы, думаю, будем продолжать сталкиваться, – это антикоррупционное планирование и реализация антикоррупционных инструментов, которые существуют на данный момент. Вы, наверное, заметили, что участие общества в разработке национального плана по противодействию коррупции, к сожалению, по-прежнему было минимально. К нам очень много обращается людей, особенно в регионах, которые говорят: "У нас есть предложения". Но почему-то нет никакой возможности для обратной связи и донести эти предложения куда бы то ни было.
И, конечно, проблема антикоррупционного общественного контроля. Как только заходит речь о том, чтобы реальные специалисты в области противодействия коррупции включались в ведомственные антикоррупционные общественные советы, тут же моментально возникает тысяча и одна причина этого не делать. С этим же связана наша с Вами любимая тема антикоррупционной экспертизы законодательства. Мы же ею отчитываемся, мы ею хвалимся, действительно это наше "ноу-хау", и вроде бы все замечательно. Но по самым важным темам как, например, по теме нового законодательства по закупкам, Вы не поверите, экспертизу приходится выцарапывать через суд, потому что наши ведомства свято уверяют, что, например, экспертизу по BKР они имеют право показать (Минюст нам сообщает) только автору – Минэкономразвития. А больше никому показывать не должны, хотя в законе написано, что любая экспертиза – это общественное знание. И мы сейчас судимся.
Это диковинно, притом что Минюст – наш хороший коллега, но приходится судиться за то, чтобы показали экспертизу. А знаете, что такое судиться в нашей ситуации? Суды нам говорят: "С Минюстом судитесь?!" И отказывают, разумеется. Но мы тем или иным способом попытаемся эту экспертизу получить. Понимаете, отношение к общественному участию, оно ниже каких бы то ни было стандартов, то есть все считают, что как только общественника к антикоррупционным делам подпустить, тут же все превратится в свою противоположность.
Однако работает антикоррупционный мониторинг закупок. Количество организаций, которые это делают, за последние два года увеличилось в три раза. Причем я имею в виду региональные, муниципальные закупки. Сейчас проводятся огромные исследования закупок на муниципальном уровне, и это ведут студенты в разных вузах, то есть на самом деле растет инструментарий.
Очень интересные результаты в последнее время и подводящие меня к последнему моему тезису дали результаты антикоррупционной экспертизы мониторинга госкорпораций. На самом деле, спасибо тому же закону о праве граждан на доступ к информации, теперь же все можно посмотреть. Можно посмотреть, где они закупают, с кем они закупают. И в конечном итоге мы надеемся, это будет нашим вторым направлением деятельности в ближайшее время, мы будем работать изо всех сил над проведением в жизнь законодательства о защите общественных интересов, чтобы не просто находить коррупцию в госкорпорациях, а мы ее находим, не только видеть нарушения на госзакупках, но и иметь возможность оспорить потери от такой коррупции в суде.
Я и мои коллеги все эти предложения передали в рабочую группу "Открытого правительства", подготовили все, отдали, как Гаврош отдает патроны. И я была рада увидеть в поручении очень многие из этих идей.
Но это нас подводит к третьей и главной проблеме – это проблема большой коррупции, – незаконное обогащение. Как вы понимаете, тут у нас серьезная проблема. Наши юристы, особенно юристы во власти, говорят, что это невозможно – ввести уголовную ответственность за незаконное обогащение. Но вы прекрасно понимаете, что общество этого очень ждет, обществу недостаточно того увольнения за утрату доверия, как вы понимаете.
Общество не может смириться с тем, что человек на глазах у маленького городка, будучи чиновником, и не имея никаких иных источников дохода, проживает в особняке, ездит на "Лексусе", а потом его просто увольняют. И он продолжает жить в особняке и ездить на "Лексусе". И пойди объясни учительнице с зарплатой 8–10 тысяч рублей, почему так, почему нет адекватного наказания. Я считаю, что Правительство в дальнейшем должно серьезно рассмотреть вопрос о ведении серьезного наказания за незаконное обогащение.
И вторая тема, с ней связанная. Что-то надо сделать с категорическим непониманием наших чиновников, в том числе высшего уровня, что такое конфликт интересов, почему аффилированные структуры – это плохо. Они реально не понимают. Я была на круглом столе (не скажу где) и мне там один человек (не скажу какой, но вполне себе оттуда) говорил: "А почему я должен запрещать своей дочери быть связанной с таким-то бизнесом? Ну и что, что у меня есть связи с этим бизнесом?"
Они реально не понимают, что это неправильно, они реально считают, что служить дружбе и родственным отношениям – это важнее, чем служить интересам Отечества. Это меня очень серьезно беспокоит и не только меня. Соответственно, отсюда неадекватность санкций, контроля, соответственно, отсюда минималистический подход к тому… Вы посмотрите, декларации о доходах и имуществе заполняют как лапочки, а декларации о конфликтах интересов почти вообще никто не заполняет (я запросила информацию), притом, что конфликт интересов цветет и пахнет. Открываешь тот самый мониторинг госзакупок и там каждое второе с конфликтом интересов.
Соответственно, общество вполне дозрело и уже стремительно учится само выявлять все это. На самом деле за три года произошел существенный скачок в умении общества видеть коррупцию, не просто взятку, а всю коррупцию – и большую, и политическую. Ко мне каждый день сейчас приходят материалы не просто о взятках, а о рейдерских захватах, о коррупции на крупных контрактах. Последняя история пришла про питание детей в школах и детских садах Москвы, где очень все непросто, и надо будет очень серьезно с этим разбираться. Приходят материалы о собственности наших чиновников за рубежом, о собственности их родственников за рубежом. И вы знаете, это создает серьезный задел для работы.
Конечно, я лично на себя очень зла, что я не сделала большего, пока работала в Совете. У меня есть масса больных точек, как, например, дело Лены Гуськовой из Тольятти, с которым я ничего не смогла сделать. Речь идет о ДТП с фальсифицированными доказательствами в суде, с подменой протокола, со всем на свете. Бились, бились и ничего не происходит.
Конечно, надо было больше помогать "Руси сидящей" и тем людям, которые по совершенно непонятным причинам продолжают находиться по декриминализованным статьям в местах лишения свободы.
И, конечно, в этом смысле очень важно, что вся моя статистика, нашей рабочей группы, помогли шести человекам за три года. Кажется мало, а самом деле, шесть человек – это шесть жизней, и каждый из них мог стать Магнитским. В этом смысле это важно – расследовать такие дела, как дела Магнитского. И, конечно, должны и со стороны власти быть адекватные меры.
Но я для себя выяснила очевидное, что с властью довольно трудно надеяться на то, чтобы власть наказала тех, кто внутри власти. Поэтому моя надежда в основном на общество, на людей, потому что вокруг крупных, больших дел, как, например, закончившееся вчера оправдательным приговором присяжных дело Рябова. Вот это общественное внимание меняет ситуацию в стране. Людей, которые понимают, как осуществлять гражданскую антикоррупционную активность, стало очень-очень много. Я уверена, что мы будем этим заниматься.
Дмитрий Анатольевич, коллеги! Не секрет, что я пришла в Совет, потому что я надеялась, что мы многое сделаем. Но я теперь думаю, что гражданской активностью, я лично, в своей постоянной деятельности сделаю значительно больше. Поэтому я не думаю, что я буду готова работать в следующем составе Совета, но вне его я вполне готова проводить ту работу, о которой я сказала.
Спасибо.
Источник: http://kremlin.ru/news/15170